Слова и буквы again

Сегодня здесь очень уютная тишина. Доносящийся издалека шум большой дороги и раздающиеся временами голоса под окном только делают эту тишину только ещё более плотной, почти осязаемой. Это та самая тишина, в которую можно завернуться, словно в оделяло, и лежать, рассматривая подсвеченное огнями большого города пасмурное ночное небо. И чувствовать этот мир, ощущать его мерное дыхание.
Прошёл ещё один день, в котором было всякое — и радость, и огорчение, и восторг, и сожаление о несбывшемся, и солнце, и ветер, и неспешные разговоры, и лихорадочная деятельность. Много всего было — как обычно. И всё как будто закончилось или, нет приостановилось. Пришла тишина, в которой всё замирает. Быть может она закончится через секунду, быть может, продлится ещё бесконечно долго. И ты будешь вот так лежать, рассматривать небо. И не думать ни о чём. А если уж и думать — любви, о чём же ещё?
А потом, спустя небольшую бесконечность, тишина непременно уйдёт, чтобы дать возможность жизни продолжиться. И снова будет суета, приятная и не очень, снова будут слова, звуки, песни, крики, стоны, смех, рыдание — всё будет. Потому что жизнь такая — радостная, смешная, полная смысла, бессмысленная, утомительная, увлекательная,  и — шумная.
Но тишина ещё обязательно вернётся. И принесёт с собой спокойствие и умиротворение. Без них ведь тоже никуда.

Вчера вечером был в в Южном Измайлове.
Сидели, пили.
Вышел покурить на балкон.
Ветер.
Стоял и дышал, минут пять, а может больше.
Так и не закурил, расхотелось. Не до того было.

Кажется мне, что воздух в Измайлове навевает какую-то меланхолию. Она может быть мрачной или светлой, но — меланхолией. Пока я там жил, я не очень это замечал, наверное. А сейчас заехал — и почуял. Там, где я сейчас живу, тоже много воздуха и ветра. Но они другие. Не меланхоличные, нет. Скорее, я бы сказал, бодрящие и зовущие. Куда, правда, пока мне непонятно. Вот, уеду отсюда (скоро уже, месяца через два) — пойму, наверное. Привычное трудно до конца понять и оценить. Надо от него отвыкнуть — тогда становтится яснее.

Вспомнился ещё текстик, написанный почти два года назад, точнее — в последнюю ночь лета 2003 года. Захотелось выложить.

… ночью был сильный ветер. Он был одновременно очень напористым и нежным. Его рука трепала меня по волосам, лохматила их, и эти прикосновения были какими-то уютными…

… лес, я сижу на бревне, курю, кажется, и смотрю на мечущиеся под порывами ветра верхушки деревьев. Деревья гнутся, клонят свои головы, иногда кажется – они вот-вот сломаются, упадут, но – нет – ветер затихает и – всё неподвижно, всё замирает и затихает, чтобы через минуту опять зашуметь, зашевелиться и продолжать жить…

… лёг в траву на самой окраине леса и смотрю в небо. Ветер продолжает шуметь, деревья продолжают свои странные танцы. А в траве – воздух почти неподвижен. И слышно кузнечиков вездесущих. Облака довольно плотные, но то тут, то там видны разрывы и в них – звёзды. Проходит несколько минут. Нет желания двигаться, нет мыслей. Спокойно. И вдруг обнаруживаю, что небо надо мной практически чистое. Так, только пара облаков несётся на восток. А над ними – это очень хорошо заметно, что именно над ними – неподвижные звёзды. Те самые, яркие августовские звёзды. Я наблюдаю. Я смотрю звёздам в глаза. А они – мне. И, кажется, мы все улыбаемся друг другу…

Мир стоит того, чтобы жить.
Я люблю жить.

Я не помню точно, когда родился. Зато наверняка знаю, когда умру. Когда придёт весна. Это, казалось бы, странно – умирать весной. Чаще умирают осенью. Или зимой. Но со мной будет именно так. Я не переживу ближайшую весну. Меня не станет. Я слышал, мне рассказывал полусонный зимний ясень, весной оживут ручьи, проснутся медлительные деревья, радостно зазеленеет трава. Но этого всего мне не доведётся увидеть Я вообще почти не видел зелёного цвета. Мне хорошо знаком белый и чёрный – вокруг меня много оттенков этих цветов. Весной же мир становится разноцветным и, насколько я могу понять, более суетливым. И все немного сходят с ума. Становится слишком много жизни. Она не может сама с собой справиться. Не могу сказать, плохо это или хорошо – мне то неведомо. Скажу лишь, что это не по мне. Я спокоен и холоден. И мне это нравится. Волнение, суета – это для меня чуждые и непонятные слова. Я люблю спокойствие и неизменность. И это спокойствие позволяет мне бесстрастно ожидать своей участи. Я отживу своё и уйду – как будто бы меня и не было. Я не оставлю никаких следов. Через месяц-другой никто и не вспомнит обо мне. И ладно.
Я – снег, и моё время – зима.

Жил-был Космонавт.
Он умел летать в космос. Согласитесь, не каждому это дано
В космосе ему, надо отметить, очень нравилось. Там было тихо и невесомо. В этой щемящей тишине Космонавт любил петь песни. И молчать там он тоже любил. А разговаривать в космосе было не с кем и не о чем. И звёзды там светили ярче. Но при этом, казалось, становились не ближе, а наоборот, дальше. Поэтому Космонавт никогда бы не сказал, что он бывал ближе к звёздам, чем все остальные люди. Наоборот, он лучше других понимал, как они далеки и недосягаемые и поэтому, в каком-то смысле, был дальше от звёзд, чем большинство людей. Космонавт полагал, что он знает звёзды лучше, чем остальные и это даёт ему право относиться к ним по-особому. И, в отличие от многих, он не любил звёзды. Уважал — может быть. Но не любил. Там, в космосе, становилось видно, что это слишком чужие и непонятные… существа? объекты? места? Космонавт даже не способен был подобрать правильное слово, чтобы выразить то, чем (или кем?) были эти слепящие точки, окружавшие его со всех сторон.

Кузьма Егорыч не знает Кузьмы Егорыча
И знать не должен
Олег Семёныч не знает Олега Семёныча
И знать не должен
Федот Авдеич не знает Федота Авдеича
Да и зачем ему
Сергей Сергеич не знает Сергея Сергеича
И это правильно.
Аминь.
(Вэ Никритин)

Федот Авдеич скучал на очередном еженедельном Заседании Конторы, в которой он работал. Что это за контора — не важно, ни к чему нам это знать. Допустим, она занималась Обслуживанием Клиентов. Этого вполне достаточно. Федот Авдеич от нечего делать рассматривал своих сослуживцев. В Конторе он работал давно и знал их всех, можно сказать, досконально.
Вот, например, Василий Палыч. Старший Помощник по каким-то там делам. Разухабисто-ничтожный — так определял его для себя Федот Авдеич. Он был шумен и был он бесконечно скучен. Все речи и, судя по всему, мысли его сводились к футболу и количеству денег у разного толка поп-звёзд — от певичек до политиков. На эти темы Василий Палыч говорил много и со смаком. Однако, у Федота Авдеича, когда он его всё-таки слушал, постоянно возникало ощущение, что ему рассказывают сказку про белого бычка. Речи были однообразны и предсказуемы до оскомины.
Или, вот, например, Аркадий Михалыч. Бухгалтер. Не похожий на типичного бухгалтера — слишком тихий и незаметный. Этой своей незаметностью он даже отчасти нравился Федота Авдеичу. Говорил он что-либо только если его спрашивали. А остальное время молчал и либо что-то подсчитывал, расписывал, сверял, либо читал бесконечные детективы. Незаметный незаменимый человек. И рассказать о нём можно очень мало. Не потому что неизвестно, нет, просто — нечего.
Вот сам Директор Конторы — Пётр Иваныч. Сейчас он как раз что-то говорил. Как всегда — с пафосом и даже с надрывом. Как будто о всемирных проблемах, например, о проблеме парникового эффекта на заседании ООН. Он всё время кому-то то-то доказывал, даже если доказывать было нечего. Федот Авдеич на всякий случай соглашался, ибо было ему, по большому счёту, почти всегда всё равно. Да и спорить лень. И не покидало его чувство, что Пётр Иваныч сам точно не знает, что именно и кому именно он доказывает. Как будто бы тому дали задание в какой-то странной игре — доказать что-нибудь, а что и кому не важно, вот человек и мучается. Доказывать-то, вообще-то, нечего ведь.
Вот Виктор Валентиныч. Старший менеджер по работе с Клиентами. Вкрадчивый и надоедливый. Он был намного тише, чем тот же Василий Палыч. Но, при этом, и намного назойливей. Говорил он негромким голосом, как будто бы даже робко, но, отчего-то очень убедительно. То есть, если вслушаться. Федот Авдеич пробовал. Ему не понравилось. Виктор Валентиныч как будто бы аккуратно ввинчивал шурупы-винтики, убеждая своего собеседника в той или иной своей идее. А идей у него всегда было полно. По улучшению деятельности Конторы или о политической ситуации в стране. Ну, что-нибудь всегда нашлось бы, одним словом.

Федот Авдеич посмотрел в зеркало, висящее на противоположенной стене и упёрся глазами в собственное отражение. О себе он толком не мог сказать ничего.
Ни к чему ему это.
Аминь.

P.S. друг nikritin, я не уверен что ты это прочтёшь, но на всякий случай вопрошаю: когда же ты мне тексты свои скинешь? я был бы рад, ей-ей.

Некто по имени Валинарий рассматривает своё отражение. Это занятие, думается, совершенно ни к чему не обязывает. Тем не менее, рассмотрев себя до мельчайших подробностей, Валинарий чувствует, что с этим надо что-то делать. С чем именно – «этим» — он и сам толком не знает. Он идёт в ванную и принимает душ. Это не помогает. Тогда он сбривает бороду. Результат тот же, вернее он по-прежнему отсутствует. Растерянный и слегка рассерженный Валинарий идёт на кухню и ставит чайник. В тот момент, когда чайник закипает, герой понимает, что это как раз то, что должно было произойти.

Некий человек, назовём его Николай Егорович, выходит из подъезда. Пятница, утро, он едет на работу. На первом же перекрёстке его подрезает машина, неожиданно вывернувшая откуда-то из-за угла. Николай Егорович не успевает даже удивиться, как столь же неожиданно из окна на первом этаже раздаётся голос Левитана, объявляющего о начале войны. «Запись, наверное», логично мыслит Николай Егорович и продолжает путь к близлежащей станции метро. Неожиданно его останавливает прохожий и спрашивает, как он относится к третьей симфонии Антона Брукнера. В ответ наш герой мычит что-то невнятное в том смысле, что отношение – никакое.
В метро неожиданно останавливается эскалатор. Поломка, видимо, оказывается серьёзной и приходится спускаться вниз пешком. А эскалатор длинный (наверное, это станция метро «Площадь Ильича»). Машинист поезда умудряется тормозить и трогаться с места в самый неожиданный момент. На выходе из метро Николая Егоровича неожиданно останавливает мент и спрашивает документы. Раньше, надо заметить, с ним такого не случалось. Меньше всего Николай Егорович похож на террориста или злодея.
В дальнейшем в течение дня с Николаем Егоровичем случается масса неожиданностей. Не все это сюрпризы неприятны. Так, например, он неожиданно узнаёт, что ему повысили зарплату. Перечислять все странности здесь ни к чему. Это выйдет длинно и скучно.
Такая неожиданная жизнь продолжается и на следующий день, и в течение всей недели. В выходные неожиданности принимают совсем причудливые формы. Большая часть событий касается интимной жизни героя, поэтому мы не будем рассказывать о них.
В субботу вечером Николай Егорович неожиданно обнаруживает заначенную бутылку водки и, с устатку, её выпивает. Вообще-то от такого количества алкоголя его обычно тошнит и на следующий день он мучается похмельем. Однако, на сей раз, ничего такого не случается. Слово «неожиданно» мне уже надоело. А как оно надоело к тому времени Николаю Егоровичу!
В следующий понедельник продолжается такой же бардак. Но Николай Егорович обнаруживает, что каким-то странным образом приспособился к беспорядочным событиям. Он понимает, что в любой момент может произойти всё, что угодно. Навряд ли возможно описать, что именно изменилось в его мировосприятии. Но удивляться он перестал. Неожиданное стало ожидаемым. Так он прожил около года.

А потом, однажды, всё вернулось на круги своя и количество неожиданностей резко снизилось. До обычного уровня, к которому привыкли мы с вами.
Надо ли говорить, что переучиваться обратно Николаю Егоровичу было совсем непросто?

Варфоломей Сергеевич не умел петь. Ещё он был лысоват и работал водителем автобуса. У него была жена, дочь и командирские часы. В детстве он переболел ветрянкой и хорошо рисовал. Близкие знали, что он довольно неразговорчив и что он никогда не пользовался метро. Наш герой любил говорить о себе: «Да, мне много не надо» и «Ёшкин кот». Выглядывая из окна по утрам, он разбивал два яйца и готовил себе яичницу. Между делом, он позволял себе выпить бутылку пива и погладить по голове дочку, которую он очень любил и звали Катериной. О В.С. никогда не писали в газетах и рассказывали, что он скрипит во сне зубами. Он любил фильмы про разведчиков и расстегаи с рыбой.

Больше нам о нём почти ничего неизвестно.

Ещё вчера я напиcал текст, в общем, в потоке давнего и прикрытого мною (до поры до времени) набора текстов под условным названием «ты помнишь».

… ты помнишь, это было зимой, в конце декабря, наверное, когда уже все вокруг жужжат о новом годе, готовят подарки, покупают ёлки и стараются как бы завершить все свои дела. Ты ехал в полном автобусе, который завяз в привычной в это время пробке и пытался рассмотреть пейзаж за грязным и, к тому же, заиндевевшим окном. Всё, что тебе удавалось различить – это расплывающиеся огни – фонари, машины, окна домов. И все твои попутчики тоже напряжённо смотрели в окна, как будто именно в этих мелькающих и невнятных пятнах света был какой-то скрытый смысл, разгадать который было очень важно. И ты в какой-то момент почувствовал, что как раз смысла-то и нету. В этих огнях. Он прячется где-то ещё. Раз-два-три-четыре-пять-я-иду-искать. На такую удочку он не купится. Как только ты идёшь искать, он вообще исчезает. Твоя решимость его найти каким-то странным образом делает смысл невидимым и практически неуловимым. А, вот, когда ты смотришь на разнокалиберные и ни о чём не говорящие огни за окном автобуса, этот смысл может неожиданно стать видимым. И тогда его можно заметить. Краем глаза. Почти случайно. Как тень, промелькнувшую где-то на периферии поля зрения. Не надейся, ты всё равно не успеешь рассмотреть его или, тем более, заглянуть ему в глаза. Так что не отвлекайся от огней за окном. Не отвлекайся на всякие глупости. Смотри – вот, они немного поменяли своё положение. Значит, автобус немного продвинулся в этой чёртовой пробке. Скоро он выйдет из неё и ты, наконец, приедешь к дому. Ты придёшь и обязательно первым делом поставишь чайник, ведь ты как раз сегодня купил себе хорошего чаю…

P.S. Тем, кто это прочитал. Мне временами кажется, что это слабее и, простите за выражение, «пустее», чем предыдущие тексты из этой серии. А временами – нет. Так ли это, по вашему? Выругайтесь, пожалуйста, если что.

Некий человек умел превращаться в самые различные предметы, те, которые мы привыкли считать неодушевленными. Что в этом такого? Кажется, ничего особенного. По крайней мере, этот самый человек (звали его, скажем, Михаил Фёдорович) не видел в этом чего-то экстраординарного. Он с лёгкостью и, даже с некоторой небрежностью превращался в деревья, столы, шариковые ручки, бутерброды, часы, столовые приборы, зажигалки, книги (иногда — в отдельный листок из какой-нибудь книги, а однажды ему взбрело в голову превратиться в отдельную букву на триста сорок второй странице (пятая, строчка сверху, первая буква в слове «может») Большой Советской Энциклопедии) и так далее.
Михаил Фёдорович хорошо знал, то быть неодушевлённым предметом довольно скучно. Но в этих превращениях был один интересный момент, ради которого наш герой тратил львиную долю своего свободного времени на подобны метаморфозы. Превратившись в тот или иной предмет, Михаил Фёдорович терял почти всякую чувствительность и почти ничего не понимал в окружающем мире, кроме одного — своего предназначения. Точнее, предназначения предмета, в который он превратился.
Бутерброд знал только одно — его должны съесть. Часы (как бы это точнее описать) каждое мгновение ожидали наступления следующего. Страница в книге ждала, пока её откроют. Однажды Михаил Фёдорович превратился в гранату. Желание взорваться — очень странное, но ему понравилось. Когда он уставал, он превращался в самые бесполезные предметы, например, в какую-нибудь безделушку, предназначение которой — стоять на полке. В этом сочетании отсутствия каких либо стремлений кроме как «быть» и, одновременно, абсолютная уверенность в осмысленности и нужности такого бездеятельного бытия завораживала его.
Интересно, что в достижении своей цели предметы были совсем неразборчивы. Вилке было всё равно, во что втыкаться, ножу — что резать. Гитара хотела звучать и не важно — были ли причиной звука умелый перебор струн или просто удар об землю. Той самой странице в книге было всё равно, открыли ли ее, чтобы внимательно прочесть или просто, случайно.
Совершенно непонятно почему, но больше всего Михаил Фёдорович любил превращаться в несмазанную, поскрипывающую дверную петлю. Ему ужасно нравилось это ожидание — когда же кто-нибудь откроет дверь и петля сможет пропеть свою короткую, но такую важную для нее песню…