Слова и буквы again » проза

* * *

korneeff — Fri, 26 Aug 2011 20:44:00 +0000

В лунную ночь их почти не встретить. Несмотря на свою любовь к лунному свету, они не выходят из самой сумрачной части леса, где им уютно, где их дом. Изредка, молодой и неопытный выглянет ненадолго к реке, но и сразу – обратно. И понятно, страшно, конечно. Потому что, будучи увиденными, они умирают. Перестают быть настолько, что даже и тела не остается. Вот никто и не верит, что они вообще существует. Если кто и видел, то решил – показалось. И имени у них тоже нет – некому называть, а сами они без этого обходятся.

Правда, рассказывают, что одному слепому удалось с ними не то, чтобы познакомиться, но хотя бы пососедствовать. Он чутким ухом уловил их шаги, издалека, раньше, чем был замечен. И сам затаился: мало ли кто бродит в ночном лесу? Дело было безлунной ночью, тогда они вышли к реке, чтобы хоть не на луну, так на звезды посмотреть, оставшись неувиденными. Вышли, смотрят, а слепой их слушает. И тут они свои песни запели. Никто, кроме них, эти песни не слышал, а тут нашёлся, наконец, подходящий слушатель. И заворожили его эти песни. Слов там никаких не было, конечно, но и было что-то, намного большее, чем слова. В них был и ночной лес, и река, и свет звезд, и ещё много всякого, чего слепой никогда не видел и не знал. А тут увидел, иначе и не скажешь. Сидел замерев в прибрежной траве, и смотрел. И их самих, можно сказать, увидел, но рассказать, описать все равно не смог бы. Долго сидел, слушал, смотрел. Потом настало время рассвета и они умолкли, ушли к себе, в глубину леса. И слепой пошёл восвояси. Потом ещё приходил, чуть не каждую ночь, ждал их. Иногда они приходили и тогда он снова мог видеть, а они, сами того не зная, могли быть увиденными.

Mirrored from Слова и буквы again.

Share on Facebook

про ветер

korneeff — Mon, 16 Nov 2009 09:22:00 +0000

Ветер, здесь всё время ветер. К нему привыкаешь и практически не замечаешь, но от этого он не перестаёт беспрерывно трепать тебе волосы, тревожить листья на деревьях, приносить новые, известные и неизвестные запахи. Попробуй закурить – и ты обязательно заметишь его, он будет играть с тобой, стараться задуть огонь зажигалки, потушить спичку. Ветер здесь отличается от тех ветров, к которым ты привык, он тёплый и какой-то уютный, что ли. Он не забирается в душу, не пронизывает насквозь, как знакомые тебе северные ветра. Нет, он, скорее, обволакивает тебя, благодаря ему воздух кажется более упругим и насыщенным. С таким ветром проще подружиться или, по крайней мере, ужиться. Он ничего не говорит, не рассказывает истории, как это бывает, ты же помнишь, он просто присутствует и наблюдает. Именно поэтому к нему так легко привыкнуть, он не требует твоего внимания, ему достаточно дыхания. Куда бы ты ни пошёл, он будет рядом, почти незаметный, почти бесшумный. А если вдруг исчезнет – то только тогда ты о нём и вспомнишь. И обнаружишь, что без него всё как-то не так, как-то менее правильно. Так что пусть дует, пусть дует.

Share on Facebook

повторение пройденного

korneeff — Thu, 09 Apr 2009 09:06:06 +0000

Откопал свой давнишний текстик, лет пять ему уже. Но как-то зацепил он меня сегодняшнего, решил перепостить. А чего?

Ещё у меня есть претензия,
что я не ковер, не гортензия…
(А. Введенский)

Некий человек умел превращаться в самые различные предметы, те, которые мы привыкли считать неодушевленными. Что в этом такого? Кажется, ничего особенного. По крайней мере, этот самый человек (звали его, скажем, Михаил Фёдорович, только не надо дурных ассоциаций, классик тут не при чём) не видел в этом чего-то экстраординарного. Он с лёгкостью и, даже с некоторой небрежностью превращался в деревья, столы, шариковые ручки, бутерброды, часы, столовые приборы, зажигалки, книги (иногда — в отдельный листок из какой-нибудь книги, а однажды ему взбрело в голову превратиться в отдельную букву на триста сорок второй странице (пятая, строчка сверху, первая буква в слове «может») Большой Советской Энциклопедии) и так далее.
Михаил Фёдорович хорошо знал, то быть неодушевлённым предметом довольно скучно. Но в этих превращениях был один интересный момент, ради которого наш герой тратил львиную долю своего свободного времени на подобны метаморфозы. Превратившись в тот или иной предмет, Михаил Фёдорович терял почти всякую чувствительность и почти ничего не понимал в окружающем мире, кроме одного — своего предназначения. Точнее, предназначения предмета, в который он превратился.
Бутерброд знал только одно — его должны съесть. Часы (как бы это точнее описать) каждое мгновение ожидали наступления следующего. Страница в книге ждала, пока её откроют. Однажды Михаил Фёдорович превратился в гранату. Желание взорваться — очень странное, но ему понравилось. Когда он уставал, он превращался в самые бесполезные предметы, например, в какую-нибудь безделушку, предназначение которой — стоять на полке. В этом сочетании отсутствия каких либо стремлений кроме как «быть» и, одновременно, абсолютная уверенность в осмысленности и нужности такого бездеятельного бытия завораживала его.
Интересно, что в достижении своей цели предметы были совсем неразборчивы. Вилке было всё равно, во что втыкаться, ножу — что резать. Гитара хотела звучать и не важно — были ли причиной звука умелый перебор струн или просто удар об землю. Той самой странице в книге было всё равно, открыли ли ее, чтобы внимательно прочесть или просто, случайно.
Совершенно непонятно почему, но больше всего Михаил Фёдорович любил превращаться в несмазанную, поскрипывающую дверную петлю. Ему ужасно нравилось это ожидание — когда же кто-нибудь откроет дверь и петля сможет пропеть свою короткую, но такую важную для нее песню.

Share on Facebook

повторение пройденного

korneeff — Thu, 09 Apr 2009 09:06:00 +0000

Ещё у меня есть претензия,
что я не ковер, не гортензия…
(А. Введенский)

Некий человек умел превращаться в самые различные предметы, те, которые мы привыкли считать неодушевленными. Что в этом такого? Кажется, ничего особенного. По крайней мере, этот самый человек (звали его, скажем, Михаил Фёдорович, только не надо дурных ассоциаций, классик тут не при чём) не видел в этом чего-то экстраординарного. Он с лёгкостью и, даже с некоторой небрежностью превращался в деревья, столы, шариковые ручки, бутерброды, часы, столовые приборы, зажигалки, книги (иногда — в отдельный листок из какой-нибудь книги, а однажды ему взбрело в голову превратиться в отдельную букву на триста сорок второй странице (пятая, строчка сверху, первая буква в слове “может”) Большой Советской Энциклопедии) и так далее.
Михаил Фёдорович хорошо знал, то быть неодушевлённым предметом довольно скучно. Но в этих превращениях был один интересный момент, ради которого наш герой тратил львиную долю своего свободного времени на подобны метаморфозы. Превратившись в тот или иной предмет, Михаил Фёдорович терял почти всякую чувствительность и почти ничего не понимал в окружающем мире, кроме одного — своего предназначения. Точнее, предназначения предмета, в который он превратился.
Бутерброд знал только одно — его должны съесть. Часы (как бы это точнее описать) каждое мгновение ожидали наступления следующего. Страница в книге ждала, пока её откроют. Однажды Михаил Фёдорович превратился в гранату. Желание взорваться — очень странное, но ему понравилось. Когда он уставал, он превращался в самые бесполезные предметы, например, в какую-нибудь безделушку, предназначение которой — стоять на полке. В этом сочетании отсутствия каких либо стремлений кроме как “быть” и, одновременно, абсолютная уверенность в осмысленности и нужности такого бездеятельного бытия завораживала его.
Интересно, что в достижении своей цели предметы были совсем неразборчивы. Вилке было всё равно, во что втыкаться, ножу — что резать. Гитара хотела звучать и не важно — были ли причиной звука умелый перебор струн или просто удар об землю. Той самой странице в книге было всё равно, открыли ли ее, чтобы внимательно прочесть или просто, случайно.
Совершенно непонятно почему, но больше всего Михаил Фёдорович любил превращаться в несмазанную, поскрипывающую дверную петлю. Ему ужасно нравилось это ожидание — когда же кто-нибудь откроет дверь и петля сможет пропеть свою короткую, но такую важную для нее песню.

Запись сделана в блоге «Слова и буквы again». Можно оставить комментарий здесь или в оригинальной записи

Share on Facebook

Между Одиссеем и Улиссом

korneeff — Tue, 22 Apr 2008 18:28:00 +0000

… старик улыбнулся.
— Одиссей ведь почему никак вернуться не мог?
— Ну, ему многое мешало, а может быть, он заблудился?..
— Конечно, заблудился. Он заблудился в словах, в мыслях. Дело не в том, что он не знал, куда дальше идти, куда плыть. И не в том, что ему мешали многочисленные препятствия, хотя и этого хватало. Он заблудился, потому что был слишком внимательном к этому миру, к тому, что происходит вокруг, понимаешь? На каждом шагу он обнаруживал, как мало он знает и понимает и как много ему может открыться, пока он в пути. И получалось, что каждый шаг его не приближал, а отдалял от дома, хотя бы и направление было верным. Он лучше многих знал, что в любом дне, в любой минуте, мгновении прячется бесконечность. И это его настолько заворожило, что он заблудился. Наверное, было бы забавно, если бы кто-нибудь попытался рассказать всё, что происходит с ним в течение дня, во всех подробностях. Этот рассказ занял бы намного больше времени, чем один день, я уверен. А если записать – вышла бы претолстая книга. Может быть, найдётся безумец, который решиться такое попробовать. И он тоже заплутает – в этом единственном дне, вот увидишь. Он попадёт в такие места, куда бы никогда не забрёл, если бы не пытался облечь этот мир в слова, во всей его полноте. Нет, что я говорю, не весь мир, конечно, а хоть малую часть. Одиссей уже заплутал. И сейчас, наверное, бродит где-то. И с каждым шагом на пути домой он становится всё дальше от своей цели. А мы рассказываем друг другу эту историю и помогаем ему стать всё более недостижимым…

Share on Facebook

вот, сказка получилась

korneeff — Mon, 19 Nov 2007 20:03:00 +0000

Жил-был гриб. Звали его, скажем, Тимофей. Это был вполне обычный подберёзовик, один из многих, что появляются в лесах во второй половине лета. Тимофей родился пасмурным утром, где-то во второй половине августа, когда в воздухе уже чувствуется приближение осени, но мир ещё живёт по летним правилам. Вырос он в глухой части леса, где не то, что людей, и зверей почти не было. Вообще-то странно – как раз зверья там должно было быть порядочно, но отчего-то на поляну, где рос Тимофей, никогда никто не забредал. А сам гриб, понятное дело, не могу покинуть своё место. Поэтому Тимофей общался только с несколькими братьями-грибами, росшими поблизости, с травой. Деревья стояли чуть поодаль, поэтому с ними поговорить не удавалось. К тому же, как известно, деревья, как правило, считают ниже своего достоинства разговаривать с грибами. Некоторые, особенно просвещённые, вообще считают грибы каким-то недоразумением – отдельное царство, понимаешь, организовали. А сами не пойми кто. Какой с них может быть спрос?
Так что собеседников у Тимофея было не так много. И все они, в общем-то, не знали, что происходит за пределами поляны. Иногда болтливые травинки передавали какие-то слухи о событиях во «внешнем мире», но вести эти были путаны, потому что каждая травинка считала необходимым вставить в рассказ своё слово и, в итоге, вполне обычные истории становились причудливыми и малопонятными.
Любимым собеседником Тимофея был росший неподалёку мухомор Леонид. Он был практически ровесником Тимофея, так, что можно сказать, они выросли вместе. Леонид был весел и немного странноват, что, вообще говоря неудивительно для мухомора. Тимофей периодически удивлялся его неожиданным репликам на самые разные темы –о цвете неба, о формах облаков, о путанных речах травинок, о неторопливом шелесте деревьев, о шуме ветра. Леонид умел рассмотреть в этих, в общем-то ничем не примечательных вещах и событиях, какие-то новые, незаметные стороны. Любимым занятием друзей было разглядывание облаков – они старались разглядеть в них как можно больше фигур. Это было своего рода соревнование. Леонид, правда, играл не очень честно. Он периодически использовал слова, которые слышал от травинок, но при этом ни они, ни он, ни Тимофей не знали толком, что это такое. Например, он запросто мог объявить, что «вон то облако похоже на завалинку», хотя объяснить, что такое «завалинка» он не сумел бы. А если Тимофей его спрашивал – он начинал сердится и говорил что-нибудь вроде: «Ну, это же очень просто. Завалинка – это то, на что похоже вот это облако. А, нет, уже не похоже. Но пару минут назад – было один в один» или «Вот ведь глупый, а? Завалинка – это ж элементарно. Взрослый, большой уже гриб, а таких простых вещей не знает. Я даже и объяснять тебе не буду, всё равно без толку». Иногда Тимофей обижался на такую нечестную игру, но чаще просто смеялся.
Однажды утром, проснувшись, Тимофей обнаружил, что на него упал листок. Это был лист со стоящего неподалёку дуба.
- Здравствуй, — сказал гриб.
- Здравствуй, здравствуй, — ответил листок.
- А ты откуда?
- Я упал с дерева, вон с того.
- Чего это вдруг – упал?
- Время пришло. Осень началась. Скоро многие листья попадают. Я –один из первых, – не то с сожалением, не то с гордостью сказал лист.
- Хм, – задумался Тимофей. — А что такое осень?
- Это время, когда с деревьев облетают листья.
- А зачем?
- Ну, понимаешь, деревья устают нас держать – вот и отпускают полетать. И хорошо, я думаю. Это очень здорово – лететь, пускай и недолго. Иногда мне кажется, что мы, листья, и живём для того, чтобы хоть чуть-чуть полетать. Некоторым из нас везёт – их подхватывает ветер и долго, долго кружит. Можно увидеть много разного – и снизу, на земле, и вверху, на небе…
- Да, — только и сказал Тимофей. И замолчал. Задумался о том, как это – летать. Он, грибом просидевший на одном месте, иногда хотел как-нибудь попутешествовать, но он и сам понимал, что это – только мечта, едва ли осуществимая.
- Я, вот, пока летел, — продолжил лист после паузы, — увидел просвет между деревьями. Не могу понять – это просто поляна там большая или край леса? Вот, интересно было бы побывать там, где лес кончается…
- А чего там? – спросил Тимофей. – Вообще, навряд ли лес там заканчивается. Я слыхал, что это где-то совсем далеко, отсюда не углядеть.
- Ну, да, может, мне показалось. Просто, очень хочется там побывать. Там всё по-другому, это совсем непонятно, но интересно. Как будто другой мир, понимаешь?
- Да, понимаю, — задумчиво ответил гриб.
- Вот, хорошо облакам, — сказал лист. – Они летают далеко-далеко и так много всего видят, всё знают. Им сверху всё видать.
Тимофей подумал: «А ведь правда. Они, облака, так много всего видят. Наверное, и завалинки видели, и всякое другое, чего там Леонид называл. Поэтому они и могут превращаться в эти неизвестные ни мне, ни ему предметы». Ему стало грустно, что никак не получится тоже куда-нибудь слетать, посмотреть на то, что же за краем леса или где-то ещё, дальше. Чтобы хоть как-то утешится, он заметил:
- Ну, у нас на поляне тоже не так уж плохо. Тут, вон, небо видно, облака те же. Я знаю, некоторые грибы так растут, что им неба, облаков и не видать вовсе. А мы можем их разглядывать, они, если повезёт, расскажут, чего видели – как умеют, без слов. Только надо внимательнее глядеть.
- Да, облака многое могут рассказать, — согласился лист. И они замолчали, задумавшись.
Через некоторое время налетел порыв ветра, подхватил листок и понёс куда-то дальше, Тимофей потерял его из вида. Но почему-то ему казалось… нет, не казалось, просто хотелось, чтобы листик улетел как можно дальше, хорошо бы – за край леса и увидел, как там.
А сам гриб остался жить на старом месте. И, согласитесь, было бы странно, если бы он куда-то вдруг двинулся. Так что стоял себе и стоял. Ещё внимательнее, чем раньше рассматривал облака. И уже не спорил и Леонидом, когда тот называл их разными непонятными словами.

Share on Facebook

korneeff — Fri, 29 Jun 2007 23:04:00 +0000

Николай Петрович имел странную привычку: прищурив левый глаз, он как-то по-особенному выпучивал правый и при этом как будто принюхивался. Чудак бы Николай Петрович. Люди его немного побаивались. А зря, между прочим. Ну, прищуривается, на выпучивает, ну принюхивается. Мало ли у кого какие странности. А впрочем же – очень хороший человек. Добрый, отзывчивый, при том не дурак. К тому же очень хорошо играл в шахматы и имел хороший голос. Я сам не слышал, как Николай Петрович поёт, но мне рассказывали люди, безусловно, заслуживающие доверия.
А ещё Николай Петрович очень любил финики. Бывало, купит себе целый килограмм и съест. И ничего, не плохело ему. Я бы так не смог.

Share on Facebook

про фонари

korneeff — Tue, 26 Sep 2006 20:19:00 +0000

Почему-то в этом городе ровно в полночь гаснут все фонари. Это не связано ни с экономией электричества, ни с каким-нибудь комендантским часом, ни с какой-то иной рациональной причиной. Кажется, что это закон природы, естественный ход вещей – как заход солнца или снег зимой. Привычные местные жители не обращают внимания на это странное явление и продолжают в сумраке спешить по своим делам или неторопливо прогуливаться – по ситуации. Незнакомый же с особенностью города человек растерянно останавливается и первые несколько секунд пытается понять, что же именно произошло. Мы настолько привыкаем к свету городских фонарей, что их неожиданное отключение кажется нам чем-то невозможным. Однако, через некоторое время чужак понимает: отключили фонари. Он замечает, что, тем не менее, окна домов продолжают светиться и при этом скудном освещении всё же можно продолжать свой путь. После этого большая часть приезжих продолжают свой путь, пытаясь не заблудиться в окружившем их полумраке, спрашивая дорогу у немногочисленных прохожих и стараясь побыстрее добраться до пункта назначения. Но иногда попадаются чудаки, которые как будто забывают, что им надо куда-то идти, что, возможно, их кто-то ждёт, что у них есть какие-то важные дела. Они разглядывают разноцветье светящихся окон, проступившие на небе звёзды, силуэты прохожих. И перестают куда-то торопиться. Постепенно их глаза привыкают к темноте и они идут – совсем не туда, куда собирались до этого, они просто прогуливаются, слушая этот полутёмный город. Со временем большая часть окон гаснет и их окружает почти осязаемая тьма. Тем не менее, эти люди продолжают куда-то идти, не задумываясь о направлении и цели. Никто из них не признается, но на протяжении всей этой долгой прогулки им кажется, что город рассказывает им разные истории. Он подсказывает им, куда идти и знакомит их с улицами, деревьями, домами. Эта прогулка продолжается до утра, когда с первыми признаками рассвета голос замолкает и они вспоминают о том, куда же они направлялись до того, как погасли фонари. Часто им кажется, что прошедшая ночь – не более, чем причудливый и добрый сон. И – странное дело – очнувшись они никогда не чувствуют усталости, хотя всю ночь бродили по незнакомому городу. Придя в себя, они, наконец, отправляются по своим делам.
Все эти люди через некоторое время, рано или поздно переезжают в этот город и остаются там жить. И они знают, что после полуночи, когда гаснут все фонари, они смогут снова отправиться бродить по улицам и слушать сказки, которые расскажет им ночь.

реплика в сторону: давно я не слушал Уэйтса. а он ведь очень хорош. и пишется под него хорошо.

Share on Facebook

графоманское

korneeff — Sat, 16 Sep 2006 13:30:00 +0000

Жил-был некто, по имени, скажем, Николай. Жизнь Николая была вполне стандартной — работа, семья, дети, друзья, футбол. В детстве он собирал марки, подростком коллекционировал значки, а когда стал взрослым – пивные банки. Ещё он выписывал две газеты – «Советский спорт» и «Известия» и аккуратно их прочитывал. По субботам наш герой ходил на рынок, а потом обычно принимал гостей, с которыми умеренно выпивал и вёл душеспасительные беседы о политической обстановке в стране, об особом пути русского народа и о положении команды «Спартак» в таблице очередного чемпионата по футболу. Иногда ходил с женою в кино на какой-нибудь новый фильм, отдавая предпочтение комедиям. На работе он был скромен и аккуратен, почти никогда не опаздывал, с коллегами поддерживал хорошие приятельские отношения.
Словом, был Николай обычен, настолько обычен, что почти незаметен. Он и одевался настолько неброско (хоть и аккуратно), что на улице прохожие никогда не задерживали на нём взгляда, в крайнем случае, просто отмечая про себя: «вот ещё одна фигура».
По законам жанра должно было бы что-то случиться с Николаем, произойти какая-то перемена, после которой его жизнь изменилась бы коренным образом, но ничего такого не случилось. Прожил он свою жизнь и также, почти незаметно, умер. После смерти не нашли никаких дневников, никаких гениальных стихов или романов, которые он писал долгими вечерами, не решаясь никому показать и пряча их на дальние полки в кладовке. И не пытался Николай изобрести модель вечного двигателя. В общем, никаких следов.
Ну, раз так, то должна, по крайней мере, у Николая быть какая-то тайна, которую он унёс с собой в могилу. Например, возможно, ему снились какие-нибудь эдакие сны. Или любил он, скажем, ночью, когда все спят, вылезать на крышу и там разгуливать в голом виде. Или, может быть, он хотя бы мечтал о чём-нибудь неожиданном, пусть даже и неприличном или нехорошем, о каких-нибудь извращениях, в конце концов или о мировой революции… Так ведь нет – и не мечтал он ни о чём большем, чем о прибавке к зарплате или о вкусной еде. Был человек, не был человек – не отличить.

- И в чём смысл этого самого Николая? – спросит читатель.
- А смысла в нём нет – отвечу я. – Также, как никакого смыла нет во мне и в Вас.
- Ладно, ладно, — хитро улыбнётся читатель. – А в чём смысл этого текста, зачем Вы эту бессмыслицу изображаете, тратите своё и моё время на бессмыслицу?
- Знаете, — отвечу, — мне иногда кажется, что эта бессмыслица ничуть не хуже и не лучше любой другой, на которую мы тратим практически всю свою жизнь. Если существует такой бессмысленный Николай, то отчего же не быть такому же бессмысленному тексту? Он также родится и умрёт незамеченным. А может быть так: он сделает какое-то совершенно незаметное и непонятное нам дело. А Николай, хоть нам и невдомёк, совершенно необходим для мироздания.
- Хм, — скажет читатель и благополучно забудет про этот текст.

Share on Facebook

пинг-понг

korneeff — Thu, 23 Feb 2006 20:45:00 +0000

Живу – как будто играю в пинг-понг. Шарик – цок-цок по столу. Цок – день, цок – ночь. Подача, приём подачи. Счёт по пяти. Снова подаю, снова принимаю. Шарики – слова, мысли, действия. Я делаю – со мной делают, я говорю – мне говорят. Цок-цок. Я улыбнусь – а мне в ответ промолчат. Я взгляну в глаза – отведут взгляд. Кручёный мяч принял, и сам подрезал. Цок-цок. Утро – вечер. Счёт по десяти. Каждый шаг, каждая фраза, услышанная или произнесённая – ещё один удар по шарику. С кем играю – неведомо, то ли с миром, то ли с самим собой. Цок-цок. Каждая партия – как в первый раз, каждый удар – решающий. Проигрыш, проигрыш, выигрыш. Новая партия. Новые слова, новый смех и новые слёзы. Цок-цок. Потерял счёт очкам. Но вот, опять шарик на моей половине – надо отбивать…

Share on Facebook